МАРИЯ   МОСКВИНА

ДЖОН  КЭЙН
Из истории американских художников-примитивистов

Джон Кэйн был первым примитивистом, признанным при жизни американской художественной элитой. Высокая оценка его творчества профессиональными художниками сыграла особую роль в развитии американского изобразительного искусства. 
Джон Кэйн родился в 1860 году в Шотландии в бедной ирландской семье. Еще в детстве у него проявились способности к рисованию, но тяжелые условия жизни создали непреодолимую преграду для развития таланта мальчика.
Одно из первых воспоминаний Кэйна было о том, как учитель отколотил его за то, что он рисовал в школе. Он никогда больше не рисовал - ни в школе, ни в течение десятилетий позже и казался наименее подходящим кандидатом в художники. В возрасте девяти лет Джону пришлось забыть и о существовании солнца - он пошел работать в угольную шахту.
В девятнадцать лет в поисках лучшей жизни Джон Кэйн переехал в Америку и поселился в Пенсильвании, недалеко от Питтсбурга. И как сотни тысяч таких же иммигрантов, трудился без устали. Вкладывал свои силы в процветание страны, ставшей для него вторым домом.
Позже Кэйн с гордостью вспоминал, что занимался почти каждым ремеслом, на которое способен рабочий человек. Работал в шахте, был сталеваром, засыпал гравий на железнодорожных путях. В воскресенье он зарабатывал дополнительные 4-5 долларов, участвуя в кулачных боях в питейных заведениях. Кэйн писал: "Я всегда искал хорошую работу. Меня интересовало только, сколько денег я могу заработать. Как тяжела работа, сколько часов я буду работать, и прочие такие вещи меня не волновали". Он был высоким, широкоплечим, обладал недюжинной силой и мог браться за любое дело.
В воскресенье Кэйн обязательно посещал церковь. И поскольку семидневная рабочая неделя мешала посещениям службы, он бросил работу у доменной печи и устроился мостильщиком улиц. Эта работа была намного труднее. Но Кэйн был уверен, что будет лучшим мостильщиком в Питтсбурге и окрестностях. До тех пор, пока не произошел несчастный случай, и ему пришлось оставить эту работу.
Кэйн с группой рабочих поздно ночью возвращался по железнодорожным путям домой. Внезапно их настиг мчавшийся с погашенными огнями состав. Кэйн вытолкнул своего товарища с путей и спас его. Но ему самому уцелеть не удалось. Локомотив отрезал ему левую ногу ниже колена. Кэйну был 31 год. "После случившегося несчастья я остепенился. Я понял, что в жизни случается не только хорошее", - говорил он.
В качестве компенсации железнодорожное ведомство предложило Кэйну работу ночного сторожа со значительно меньшей зарплатой. Спустя восемь лет его взяли на работу красильщиком вагонов. Это занятие напомнило ему увлечение рисованием в детские годы. Во время обеденного перерыва Кэйн рисовал пейзажи на стенах вагонов. После перерыва он закрашивал свои картины, и они исчезали навсегда.
В этот период Кэйн выработал собственную уникальную технику. У него были краски только трех цветов. Добавляя черной или белой, он научился получать все оттенки, какие только существуют под солнцем. С этого времени и до конца жизни Кэйн считал ниже своего достоинства пользоваться готовой цветовой гаммой.
"Я верю, что Всевышний находит путь помочь тем, кто занимается исскуством, - говорил он. - Так случилось со мной". Когда работа по раскрашиванию вагонов иссякла, он нашел применение своему новому ремеслу - рисованию. Первое занятие в области живописи, за которое ему платили деньги, было раскрашивание фотографий.
Кэйн ходил от дома к дому и за три доллара и выше, в зависимости от размера снимка, предлагал свои услуги. Большинство заказов было на раскрашивание фотографий умерших близких, и ему приходилось выслушивать тысячи горестных историй.
В это время Кэйн женился, в семье родились две дочки. Но Кэйн мечтал о сыне. И вот, наконец, его мечта сбылась. Родился сын. Но на второй день жизни мальчик заболел тифозной лихорадкой и умер.
Кэйн стойко пережил многие горести - потерю работы, тяжелую травму, сделавшую его калекой. Но этот удар судьбы он не выдержал. Трагедия лишила его присутствия духа, и он уже не смог оправиться. Кэйн ушел из дому. Так началось двадцатипятилетнее бродяжничество, пьянство и изнуряющий труд. Он не мог позволить себе ни минуты отдыха. В период депрессии Кэйну приходилось  обращаться за куском хлеба в Армию Спасения. В лучшие времена ему удавалось находить работу на строительстве домов.  Кэйн научился двум ремеслам - плотника и маляра. И все годы он пытался найти в своей жизни место для искусства. Он надеялся поступить в художественную школу, но плата за обучение была  высока. Со стройки, где работал, Кэйн приносил обломки досок и рисовал на них.
Вспоминая свой успех в раскрашивании фотографий, он создавал живописные портреты домов и пытался продавать их жильцам. Он рисовал каменные здания, церкви, тщательно выписывая каждый кирпич. Зеленые холмы Пенсильвании, где любое дерево на своем месте.
Коллекционеры живописи еще ничего не знали о нем. "Богатые люди живут сами по себе, в своем собственном мире" - говорил Кэйн. Но простые люди начали покупать его живые и яркие картины и платили от пяти до двадцати пяти долларов за полотно. Куда бы ни шел, Кэйн всегда брал с собой художественные принадлежности, надеясь увидеть что-нибудь достойное изображения. Рисование доставляло ему удовольствие и постепенно успокоило его мятущуюся душу.
Он вполне сознавал все преимущества, которые имеют перед ним художники, получившие специальное образование. Чтобы получить лучшее представление о живописи, Кэйн пользовался единственными доступными для него источниками - бесплатными музеями и библиотеками. В книгах он находил иллюстрации великих мастеров и пытался их копировать. Примостившись на скамейке в саду или парке, рисовал установленные там скульптуры. Он учился секретам мастерства методом проб и ошибок и гордился своими достижениями. "Я с трудом преодолевал недостаток техники, - вспоминал он. - Если бы я учился, было бы проще. Но природная наблюдательность выручала мне. Я приобрел нужные навыки. А каким образом - это не важно".
В 1925 и снова в 1926 году Кэйн представил копии академических религиозных полотен на Сarnegie International Exhibition -  важнейший форум американского современного искусства в то время. Жюри отвергло его работы. Кэйну было сказано, что принимаются только оригинальные картины.
 Наконец, в 1927 году, когда Кэйну было 67 лет, с третьей попытки его полотно "Сценка из жизни в горной Шотландии" было принято на престижную выставку в Сarnegie Institute. Члену жюри, художнику Эндрю Дэсбергу, удалось убедить группу экспертов в необыкновенном таланте и мастерстве Джона Кэйна. И тут же разразился скандал. Часть художественной элиты и критиков выразили свое негодование тем, что простой рабочий, маляр, никогда не учившийся рисованию, причислен к рангу живописцев. 
Кэйн писал: "Когда ты прожил всю жизнь в бедности, одной победой больше, одним поражением меньше - уже никакого значения не имеет". Однако, признание постепенно приходило к нему. Он бросил малярную работу и в возрасте 70 лет поселился в трущобах Питтсбурга. После четверти века разлуки к нему вернулась жена, и здесь Кэйн написал свою лучшую картину - "Автопортрет".
Из-под свода византийской арки вырисовывается образ человека. Его тело обнажено до пояса, как для рентгеновкого снимка. Усталые, изношенные работой руки сложены в жесте покорности и смирения. Лицо застыло в оцепенении. Тонкие губы сжаты, словно он дал обет молчания и не произнесет больше ни единого слова. Но глаза вглядываются в мир с непоколебимой твердостью и убежденностью. Он, наконец, прекратил заниматься тяжелым трудом и решил быть самим собой.
Лучшие музеи и частные коллекционеры приняли работы Джона Кэйна в свои собрания. Но он мало что получил от своего позднего успеха. Он умер от туберкулеза в возрасте 74 лет.
Джон Кэйн оставил замечательное наследие в области изобразительного искусства. Важнейшая заслуга художника состоит также в том, что своим творчеством он проложил дорогу к признанию и успеху таким талантливым американским примитивистам, как Хорейс Пиппин, бабушка Мозес и другим.

МАРИЯ   МОСКВИНА

УРОКИ   КОСМЕТИКИ

Сразу после окончания института Валю распределили в новое, только что  организованное конструкторское бюро. Помещение для него еще не было готово. Все сотрудники расположились в одной огромной комнате с множеством столов, заваленных толстыми томами технической  литературы, справочниками и разноцветными картонными папками.
Работников в конструкторском бюро было немного - человек двадцать. Внимание Вали привлекла одна женщина. Валя о ней ничего не знала. Женщина ни с кем не общалась. Известно было только ее имя - Матильда Семеновна.
Она целый день сидела за рабочим столом, низко склонившись над бумагами и записывала какие-то данные в канцелярскую книгу. Валин стол стоял в  дальнем углу комнаты и ей хорошо был виден пушистый затылок Матильды Семеновны, рыжеватые волосы завитые в старомодный перманент, и вязаная вишневая шаль, в которую она кутала свои острые плечи.
Красота Матильды Семеновны поразила Валю. Точеные черты слегка  удлиненного лица, большие зеленые глаза и тонкие брови, выщипанные высокими  дугами по моде далеких лет. Не очень молодая, за пятьдесят. Но кожа на лице гладкая, как у пятилетнего ребенка. Без единой морщинки. Через тонкую белую кожу проступал нежный румянец. Великолепная осанка. Спина совершенно прямая, плечи откинуты назад, голова горделиво поднята. Можно было подумать, что Матильда Семеновна носит на голове один из толстых технических справочников, разбросанных по столам.
Утром она широко распахивала дверь и бросала, несколько надменно, общее для всех: "Здравствуйте!". Быстрой походкой устремлялась к своему рабочему месту. Садилась за стол, открывала канцелярскую книгу и принималась строчить в ней мелким, бисерным почерком. И так, не отрываясь, до самого обеда.
Спустя какое-то время, Валя стала замечать некоторые странности в  поведении Матильды Семеновны. Склонившись над бумагами, она часто бормотала что-то невнятное о потерянных  ключах или пропавшем ожерелье из речного жемчуга. Говорила тихо, ни к кому не обращаясь. Потом замолкала, уткнувшись носом в справочники. Окружающие старательно делали  вид, что ничего особенного не происходит, и обращались к ней подчеркнуто вежливо и любезно.
Одевалась Матильда Семеновна тоже не совсем обычно. Часто меняла добротные, красивые вещи. Но казалось, что они долго-долго висели в пропахшем нафталином шкафу, и только сейчас их вытащили на свет. Появляясь на работе в новом драповом пальто, Матильда Семеновна сообщала в пространство:
-  Подруги не забывают меня! Вчера одна привезла целый мешок вещей и все очень хорошие, приличные, почти новые!
И вот случилось незначительное происшествие, неожиданно сблизившее Валю с Матильдой Семеновной. Утром Матильда Семеновна широко распахнула дверь и стремительно вбежала в рабочее помещение. Глаза ее гневно сверкали, а волосы от резких движений развевались во все стороны. Она говорила сердито и взволнованно о том, что кто-то специально намазал черной масляной краской ее почтовый ящик, и она перепачкала руки. Матильда Семеновна в расстройстве смотрела на свои чистые ладони и удрученно качала головой.
Она села на свое рабочее место и долго не могла успокоиться, все говорила и говорила. Наконец, один из сотрудников, пожилой бухгалтер, подошел к ней и что-то тихо спросил. Она очнулась, испуганно взглянула на него, стала рыться в бумагах и вытащила из стопки нужный документ. 
Бухгалтер взял бумагу, поблагодарил Матильду Семеновну и направился к  двери. Проходя мимо Вали, он заметил ее вопросительный взгляд, наклонился и  прошептал едва слышно:
-  Бедная! Ведь она десять лет в лагерях просидела. И где - на Колыме! -  он сочувственно покачал головой и тяжело вздохнул.
Все сразу стало на свои места. Валя с болью в сердце смотрела на Матильду Семеновну. Многие, видимо, знали ее прошлую жизнь, но не говорили Вале. Дескать, молодая, что она понимает!
В одиннадцать часов кто-то включил приемник, и началась производственная  гимнастика. Сотрудники поднимали руки, разгибали усталые спины, шагали, высоко поднимая колени. Смотрели отрешенно через большие светлые окна на улицу - на черные мартовские деревья и слежавшийся снег.
Матильда Семеновна  делала гимнастику очень старательно. Наклонялась  вперед, доставала до пола кончиками пальцев. Поворачивала туловище вправо и влево. И вдруг заговорила, обращаясь к кому-то неизвестному:
-  Они думали, что я там погибну, окочурюсь, работая по колено в ледяной  воде! Но вот я жива! А они… они сейчас - дряхлые старухи! Они смотрят на меня  и завидуют! У меня…Посмотрите на мое лицо! Оно, как у двадцатилетней  девушки! Я гимнастику делаю каждый день. У меня все суставы на руках  перебиты. Но это ничего! Зато фигура какая! А они - старухи! - повторила она, как заклинание.
Валя старалась не смотреть на Матильду Семеновну, но краем глаза видела, как она размашисто и сердито наклоняется вперед в проходе между столами. Вдруг, она нечаянно задела рукой фарфоровую чашку, стоящую на крае стола.Чашка взлетела в воздух, стукнулась о твердый, покрытый жестким  линолеумом пол и разбилась вдребезги.
-  Ой!  -  вскрикнула Матильда Семеновна. - Как же это я! Моя любимая  чашка! Из чего же я сегодня чай буду пить?
Валя подбежала к ней, стала
помогать собирать осколки.
-  Не волнуйтесь, Матильда Семеновна! У меня есть запасная  чашка. Я вам  дам ее,  - сказала Валя.
-  Спасибо, детка! - ответила Матильда Семеновна и села за стол.
А Валя вернулась на свое рабочее место и продолжала изучать какую-то скучную,  длинную инструкцию.
В обеденный перерыв она принесла Матильде Семеновне синюю, с золотым ободком чашку.
-  Матильда Семеновна! - предложила  Валя. -  А давайте вместе чай пить за моим столом. Приходите! Я конфеты шоколадные принесла. "Мишка  на  севере".
-  Спасибо, - сказала  Матильда Семеновна. - Я приду, - и великодушно  кивнула головой.
В обеденный перерыв они сидели за Валиным столом, и Матильла Семеновна внимательно разглядывала Валю. Потом заговорила тихим, таинственным голосом, почему-то все время оглядываясь по сторонам:
-  Знаете, детка, что я вам скажу. Перед тем, как принимать душ, намажьте  лицо жирным кремом. Он хорошо впитывается от горячего пара, а вода  увлажняет кожу. А на ночь всегда смазывайте нижние и верхние веки  питательным кремом. Кожа на веках очень нежная, быстро стареет, ее  нужно поддерживать. О шее тоже не забывайте. Уход за ней очень важен. А  то женщины о лице заботятся, а о шее забывают. А она как раз возраст и  выдает. И руки. Крем для рук должен лежать в каждой комнате. Как  чувствуете сухость - сразу кремом их, кремом. Руки это любят! - и она мило улыбнулась, довольная, что Валя с интересом ее слушает.  
-  Спасибо за советы, Матильда Семеновна! - сказала Валя, убирая со стола. - Давайте я вашу чашку сполосну. Все равно мне свою мыть.
-  Нет, нет! Что вы, что вы, детка! Я сама. И потом  -  движение полезно!
С этого дня  Матильда Семеновна каждый день в обеденный  перерыв приходила к Вале, и они пили чай и разговаривали, как старые  приятельницы. Больше говорила, конечно, Матильда Семеновна. У нее за плечами  была длинная жизнь, и повидала она много на своем нелегком пути.
Однажды, присев на стул около Вали, она достала из сумочки маленькую  фотокарточку. На снимке, около небольшого легкокрылого самолета стояла красивая, стройная молодая женщина в кожаном  шлеме, кожаной куртке и в узких брюках, заправленных в высокие сапожки.
-  А вы почти не изменились, - сказала Валя искренне.
Матильда Семеновна благодарно улыбнулась.
-  Я вошла в число первых советских  летчиц! Была членом ДОСААФ.  Потом меня учиться в институт послали. Там я с профессором Якубовским, своим будущим мужем познакомилась. Он был старше меня намного. Историю  преподавал. Шесть языков иностранных знал! Среди них - китайский. Когда мы поженились, его направили на работу в посольство, в Китай. А я осталась доучиваться. Только он недолго там проработал. Вскорости его вызвали в Москву и арестовали. И больше я его никогда не  видела...  А они все еще здесь - эти червяки! - Матильда Семеновна наклонилась к Вале и крепко сжала ее руку. - Живут, спят, едят! А его - великого ученого, историка, давно нет в живых! - она встала, с грохотом отодвинула стул, и, не оглядываясь, ушла на свое место.
Как-то, во время производственной гимнастики Матильда Семеновна подошла поближе к Вале и стала строго внушать:
-  Гимнастику обязательно нужно делать! Чтобы осанку хорошую  сохранить. И руки поднимать - вверх и в стороны. Чтобы мышцы груди  укреплять. Тогда она всегда красивая будет, не обвиснет! И ноги! Высоко колени поднимать! На цыпочках вытянуться! Вот так! - и она бодро шагала на месте под звуки музыки, доносящейся из  приемника.
Во время обеда Валя не выдержала и спросила:
-  Матильда Семеновна, а вас тоже арестовали?
-  Он мне прямо так и сказал, - Матильда Семеновна устремила на  Валю жестокий, ненавидящий взгляд. Так, наверное, когда-то смотрели на нее. - Или пойдешь со мной прямо сейчас в соседнюю комнату, или сгинешь в болотах на Колыме!
-  И что же вы?!
-  Я?  -  Матильда Семеновна рассмеялась, но как-то глухо, невесело. - Я  влепила ему такую пощечину, что чуть руку себе не сломала, а ему - скулу! - она  замолчала. - Он умер давно от злой болезни… Я знаю… А мне  квартиру однокомнатную дали. Компенсацию выплатили. Только вот  рабочего стажа мне до пенсии не хватает. Не засчитали нам за стаж, когда  мы в ледяных болотах загибались! Вот и приходится мне в нашей конторе  стаж дорабатывать. Бумажки перекладывать с места на место! - Матильда Семеновна замолчала и больше не проронила ни слова.
Случилось так, что спустя короткое время после этого разговора, Валя заболела. Схватила ангину и неделю провалялась в постели.
Выйдя на работу, она узнала, что часть помещений уже отремонтировали, и  она со своим столом переезжает в соседнюю комнату.
Рабочие попросили ее вынуть ящики из стола, чтобы его легче было  переносить. Она вытащила заполненный бумагами ящик и поставила рядом, на пол. 
В это время в комнату вбежала Матильда Семеновна. Она пронеслась мимо Вали и, не заметив ящика, споткнулась и чуть не упала.
Обернувшись, она посмотрела на Валю холодными, чужими глазами и  проговорила сквозь зубы:
-  Вот они, эти бериевские штучки!
-  Извините, пожалуйста, Матильда Семеновна! - растерянно пробормотала  Валя.
Матильда Семеновна, прищурилась и еще раз внимательно взглянула на нее:
-   А вы тут ни при чем, детка. Это все - они! - И она кивнула головой куда-то вверх, в потолок. - Затаились и ждут, чтобы снова все начать! Только напрасно!  -  она  усмехнулась.  - Никогда это не повторится. Никогда! - Матильда Семеновна  решительно дернула плечом и прошла на свое рабочее место.

МАРИЯ   МОСКВИНА

ПРОСТАЯ КОШКА

- У вашего мальчика - глисты! - доктор посмотрела на Лидию строгим взглядом поверх очков. - У вас есть домашние животные: кошки, собаки?
-  Есть - кошка Мурка, - тихо ответила Лидия.
-  На улицу выпускаете? - спросила врач.
-  Да. Мы ее с улицы и подобрали маленьким котенком. Она привыкла. Мы  на первом этаже живем. Так она через форточку приходит и уходит.
-  Ликвидировать! - не терпящим возражения тоном объявила врач.  -  Ребенок болезненный, ослабленный. Посмотрите, какой худой да бледный! - она посмотрела на притихшего Мишу. - Да еще глисты из него соки высасывают! А с кошкой в доме мы с этой проблемой не справимся. Вот так. Ликвидировать - и точка! А вы, мамаша, сомневаетесь, что ли? - врач окинула внимательным взглядом Лидию, молча сидевшую на кончике  стула. - Что кошка какая-то особенная? Сибирская?
-  Да  нет. Кошка простая, гладкошерстная. Только любит он ее без памяти.  Жить без нее не может ни минуты. И она его тоже. После школы встречает,  ластится. Днем ведь это единственное живое существо в доме. Мы - то с  мужем только вечером приходим. Она и по утрам его будит. Прыгнет на  кровать и начинает его лапками пихать и мурлыкать так громко - звонче  любого будильника…
-  Здоровье дороже! - прервала ее врач. Вот рецепт. Через месяц зайдете.  Сделаем еще анализ. А кошку - ликвидировать! - крикнула она вслед  Лидии, которая выходила из кабинета, крепко держа за руку сына.
Не проронив ни слова, они вышли из поликлиники. У остановки автобуса  Миша поднял на мать полные слез глаза:
-  Мамочка, я прошу тебя  -  не лик-ви-ди-ро-вай Мурку! - с трудом  выговорил он сложное слово. - Я буду руки мыть десять раз в день с мылом и  горячей водой! И лекарства буду любые принимать - даже самые горькие! И без  всяких уговоров! Только оставь Мурку, пожалуйста! Мамочка! Ведь она мне  -  друг! Больше даже, чем Петька!
-  Мы поговорим об этом дома, Миша! - сказала мать, как можно строже,  хотя жалость к сыну больно сжимала ее сердце. Но в душе она твердо решила избавиться от Мурки. "Здоровье дороже!" - повторила она про себя слова врача и вздохнула.
Первая мысль Лидии была поговорить с тетей Клавой. Тетя любила кошек и к Мурке относилась очень хорошо. Когда приходила в гости, всегда приносила гостинец - куриную печенку, до которой Мурка была большая охотница. И потом весь вечер играла с ней бумажкой, привязанной к  длинной суровой нитке. И жила тетя Клава тоже на первом этаже. Так что для  Мурки там были все условия. Но, позвонив тете Клаве, Лидия узнала, что она собирается ложиться в  больницу на месяц или два - стало барахлить сердце. А что дальше будет - тоже  неизвестно.
Больше подходящих кандидатур у Лидии не было. И она  решила отнести Мурку во двор мясного магазина. Недалеко - остановки две от их  дома. К магазину приблудилось много уличных кошек, и Лидия подумала, что Мурка - кошка умная, не пропадет. Во всяком случае, голодная не будет.
В выходной день, воспользовавшись тем, что Миша ушел гулять, Лидия достала из шкафа глубокую хозяйственную сумку и положила на дно мягкую тряпку. Посадила в сумку Мурку и вышла к остановке автобуса. Мурка на удивление всю дорогу вела себя тихо, не мяукала, из сумки не  вылезала и, казалось, даже не дышала.А у Лидии сердце колотилось так сильно, что даже в ушах гудело. Она  чувствовала себя почти преступницей, хладнокровно предающей лучшего друга своего сына.
Пройдя через арку во двор магазина, Лидия вытряхнула Мурку из сумки.  Мурка, по кошачьей привычке, принялась обнюхивать все вокруг себя, тревожно  постукивая по асфальту хвостом. Лидия, не в силах смотреть на Мишину любимицу, развернулась и быстро зашагала к остановке. На углу она остановилась и оглянулась. Мурка была на том же месте, посреди двора. Лидии показалось, что кошка смотрит на нее с укором, но с места не двигается. Лидия решительно тряхнула головой и поспешила к прибывающему автобусу.
Вечером Миша стал спрашивать родителей: "Где Мурка?" Они молчали. А  мать отвела глаза в сторону и шмыгнула носом. Тогда Миша решил больше никого не спрашивать, чтобы не узнать о Мурке что-нибудь страшное, а просто терпеливо ждать. Перед ужином он тщательно помыл руки горячей водой, подошел к матери  и показал ей чистые, бело-розовые ладошки.
-  Молодец! - сказала мать и погладила его по голове.
Прошло два дня. Вечером Лидия приехала с работы домой и положила у порога тяжелые сумки с продуктами. Затекшими пальцами она открывала тугой, непослушный замок и вдруг услышала за дверью веселый голос сына:
-  Мама! Мама! Мурка вернулась! Она нашлась! Не волнуйся! Теперь все  будет хорошо!
Лидия толкнула  дверь и увидела Мишу, стоящего у самого порога. Он счастливо  улыбался. Мурка обнимала его цепкими лапками за шею. Ее гибкое тело  спускалось Мише почти до колен. А длинный хвост отбарабанивал по полу  радостную дробь.
Лидия налила кошке полное блюдце молока. Мурка вылакала все до  последней капли и даже усердно вылизала блюдце. Потом благодарно мяукнула,  рухнула на свой коврик и принялась чистить розовым язычком испачканные  грязью лапы и хвост.
Ночью, ворочаясь в постели, Лидия спрашивала мужа:
-  Юр, ну куда же ее отнести, чтобы она не могла найти дорогу обратно?
-  Отнеси на кладбище, - сказал муж сонным голосом. - Говорят,  кладбищенские кошки тоже неплохо живут.
В воскресенье Лидия снова погрузила Мурку в хозяйственную сумку, села в  трамвай и поехала к Ваганьковскому кладбищу. На этот раз кошка иногда высовывала из сумки круглую зеленоглазую головку и, прижав уши, принюхивалась к незнакомым трамвайным запахам.
На кладбище Лидия взяла Мурку под мягкое, потолстевшее брюхо,  вытащила из сумки и опустила на молодую околомогильную травку. Мурка не стала изводить Лидию тяжелыми минутами прощания. Она потянула воздух, подпрыгнула легко и скрылась в густых кустах, растущих за чугунной оградой.
Лидия облегченно вздохнула и вернулась домой веселее, чем в прошлый  раз. С сумкой, набитой свежей весенней зеленью, купленной на Ваганьковском рынке  - редиской, зеленым луком, укропом.
Прошла неделя. Мурка не возвращалась. В выходной день, Миша,  набычившись и громко сопя носом, играл с отцом в шашки. О Мурке он не  спрашивал ни слова. Но за короткую неделю как-то повзрослел и часто не по-детски тяжело вздыхал.
Лидия сидела на диване и пришивала пуговицу к Мишиной рубашке. Она старалась не думать о Мурке, отгоняя от себя грустные  мысли. Главное - она сделала так, как велела врач, выполнила ее указание.Теперь Миша начнет поправляться, исчезнут синяки под глазами, и на  щеках появится румянец. А летом… 
Не успела Лидия додумать приятную мысль о приближающихся  летних каникулах, как что-то взъерошенное, лохматое стукнулось о стекло, потом еще и еще раз. Наконец, с трудом вскарабкавшись на форточку, в комнату ввалилась Мурка. Вид у нее был изрядно потрепанный. Одно ухо надорвано, из хвоста и загривка выдраны клочья шерсти, к лапам прилипли комочки земли. Но она стояла посреди комнаты, задрав свой тощий хвост, и громко и радостно мяукала.
Миша с криком: "Мурочка моя!" - бросился к кошке, но мать остановила его грозным окриком: "Миша! Нельзя! Не трогай ее! Она грязная!" Но, увидев, что лицо сына исказилось плаксивой гримасой, смягчилась и добавила, уже спокойнее: 
-  Мы ее сейчас помоем, покормим, а потом ты ее погладишь. Хорошо?
Несколько дней Лидия придумывала, как избавиться от этой необыкновенной  кошки, которая непостижимым образом находила дорогу домой за многие километры. Лидия представляла, как Мурка пробиралась по городу  через незнакомые дворы и улицы, полные снующих машин, трамваев и автобусов. Украдкой, таясь за кустами, жалась к стенам домов, старалась проскользнуть мимо хулиганов-мальчишек с камнями в кулаках и рогатками в карманах.
Наконец, Лидия придумала. Она вспомнила о соседке по лестничной площадке, молодой особе, по имени Люся Бубенцова. Лидия иногда забегала к ней занять соли или лаврового листа. Люся заходила к ним тоже. Чаще всего за хлебом, который, порой, забывала купить.
Лидия знала, что Люся работает далеко, где-то на противоположном  конце Москвы. Она жаловалась, что тратит много времени на дорогу. Но зато добиралась Люся до работы только одним транспортом - автобусом. Лидия решила попросить соседку отвезти Мурку на  противоположный конец Москвы и выпустить там с миром. Купив коробку мармелада в шоколаде, Лидия направилась к Люсе. Поведала ей Муркину историю и свою просьбу. Люся неожиданно легко согласилась:
-  Для меня данная проблема никакой сложности не представляет,  -  витиевато изъяснилась Люся. - Это не мужика найти. Давайте сюда ваше животное.
Все. Мурка исчезла. "Теперь уже навсегда", - думала Лидия. А Миша помрачнел, молчал, насупившись, и даже руки забывал мыть. Приходилось матери ему напоминать.
И вот уже почти две недели минуло с того дня, как Лидия отнесла кошку  Люсе. Как-то вечером, придя с работы, Лидия открыла холодильник и увидела, что там нет ни сыра, ни яиц. И мужа кормить на завтрак нечем. Она решила сбегать в ближайший продовольственный магазин, пока он еще не закрылся. Миша увязался за ней.
По дороге они зашли в булочную, и Лидия купила сыну тульский пряник. Чтобы Миша грязными руками его не хватал, она завернула пряник в захваченную из дома салфетку. Они пошли дальше. День был весенний, длинный. Вечер светлый, теплый. К магазину  примыкал небольшой скверик и игровая площадка с качелями и каруселями.
-  Мам, можно я в магазин не пойду, а на площадке поиграю, на качелях  покачаюсь? - спросил Миша.
-  Хорошо, иди, - сказала Лидия. - Только с площадки - ни куда, ни шагу в  сторону!
-  Ладно! - крикнул Миша, убегая.
Лидия поднялась по ступенькам в магазин. Ей пришлось долго стоять в очереди. Стало смеркаться, и она начала волноваться о Мише. Выйдя с покупками из дверей магазина, Лидия обшарила глазами игровую площадку. Она была пуста. От волнения сердце у нее ушло в пятки, и перехватило дыхание.
Но вдруг Лидия услышал, как совсем рядом кто-то тихо, тихо плачет, как бы жалобно поскуливает. Она повернула голову и увидела сына. Миша стоял на коленях перед железной решеткой, закрывающей глубокий проем подвального помещения магазина.
А там, внизу, на задних лапках, опершись передними о стену, стояла Мурка и широко открывала рот. Но мяуканье было такое слабенькое, что его почти не было слышно из глубины подвала.
Миша, всхлипывая, отламывал маленькие кусочки пряника и бросал вниз своей верной хвостатой подружке. Но она не обращала на пищу никакого  внимания. Приподняв исхудавшую мордочку, кошка жалобно смотрела на Мишу  круглыми зелеными глазами. Она вытягивалась всем телом и пыталась выбраться,  тщетно цепляясь коготками за гладкую бетонную стену.